Неточные совпадения
Снимок — мутный, не сразу можно было разобрать, что на нем —
часть улицы, два каменных домика, рамы окон поломаны, стекла выбиты, с крыльца на каменную площадку высунулись чьи-то ноги, вся улица засорена изломанной мебелью, валяется пианино с оторванной крышкой, поперек улицы — срубленное дерево, клен или каштан, перед деревом — костер, из него торчит крышка пианино, а пред костром, в большом, вольтеровском кресле, поставив ноги на пишущую машинку, а винтовку между ног, сидит и смотрит в огонь русский
солдат.
Но уже стена
солдат разломилась на две
части, точно открылись ворота, на площадь поскакали рыжеватые лошади, брызгая комьями снега, заорали, завыли всадники в белых фуражках, размахивая саблями; толпа рявкнула, покачнулась назад и стала рассыпаться на кучки, на единицы, снова ужасая Клима непонятной медленностью своего движения.
Несколько человек мужчин и женщин, большей
частью с узелками, стояли тут на этом повороте к тюрьме, шагах в ста от нее. Справа были невысокие деревянные строения, слева двухэтажный дом с какой-то вывеской. Само огромное каменное здание тюрьмы было впереди, и к нему не подпускали посетителей. Часовой
солдат с ружьем ходил взад и вперед, строго окрикивая тех, которые хотели обойти его.
Черти проказили, старая княгиня ездила к обедне, а заведовавший в
части поркой квартальный, из аракчеевских
солдат, получал свои трешницы, и никто не обращал внимания на дом, где водятся черти.
«Природное» барство проелось в «Эрмитаже», и выскочкам такую марку удержать было трудно, да и доходы с войной прекратились, а барские замашки остались. Чтоб прокатиться на лихаче от «Эрмитажа» до «Яра» да там, после эрмитажных деликатесов, поужинать с цыганками, венгерками и хористками Анны Захаровны — ежели кто по рубашечной
части, — надо тысячи три
солдат полураздеть: нитки гнилые, бухарка, рубаха-недомерок…
Я взял горсть земли и разделил:
часть отдал ей в могилу, остальное унес с собой, как
солдат, уходящий в дальний и опасный поход, берет в ладанку родную землю.
Чаще отдавали дворовых в
солдаты; наказание это приводило в ужас всех молодых людей; без роду, без племени, они все же лучше хотели остаться крепостными, нежели двадцать лет тянуть лямку.
Едва я успел в аудитории пять или шесть раз в лицах представить студентам суд и расправу университетского сената, как вдруг в начале лекции явился инспектор, русской службы майор и французский танцмейстер, с унтер-офицером и с приказом в руке — меня взять и свести в карцер.
Часть студентов пошла провожать, на дворе тоже толпилась молодежь; видно, меня не первого вели, когда мы проходили, все махали фуражками, руками; университетские
солдаты двигали их назад, студенты не шли.
Отец идет на поселенье, мать в тюрьму, сын в
солдаты — и все это разразилось как гром нежданно, большей
частью неповинно.
Часам к десяти утра Дерсу возвратился и привез с собой мясо. Он разделил его на три
части. Одну
часть отдал
солдатам, другую — староверам, третью — китайцам соседних фанз.
Солдаты бросили стрельбу в пятнышко и, выстроившись на берег в одну линию, открыли
частый огонь по уходящей птице, чем больше они горячились, тем дальше отгоняли птицу.
Надо заметить при этом, что в надзиратели командируются не лучшие
солдаты, так как начальники команд, в интересах строевой службы, отпускают в тюрьму менее способных, а лучших удерживают при
частях.
Лет 20–25 назад эта болезнь встречалась на острове несравненно
чаще, чем в последнее десятилетие, и от нее погибало много
солдат и арестантов.
При разнообразии своих занятий
солдат не успевал научиться военному делу и забывал то, чему был научен, а вместе с ним отставали и офицеры, и строевая
часть находилась в самом плачевном состоянии.
А на Малой Ямской, которую посещают
солдаты, мелкие воришки, ремесленники и вообще народ серый и где берут за время пятьдесят копеек и меньше, совсем уж грязно и скудно: пол в зале кривой, облупленный и занозистый, окна завешены красными кумачовыми кусками; спальни, точно стойла, разделены тонкими перегородками, не достающими до потолка, а на кроватях, сверх сбитых сенников, валяются скомканные кое-как, рваные, темные от времени, пятнистые простыни и дырявые байковые одеяла; воздух кислый и чадный, с примесью алкогольных паров и запаха человеческих извержений; женщины, одетые в цветное ситцевое тряпье или в матросские костюмы, по большей
части хриплы или гнусавы, с полупровалившимися носами, с лицами, хранящими следы вчерашних побоев и царапин и наивно раскрашенными при помощи послюненной красной коробочки от папирос.
Немного далее вы видите старого
солдата, который переменяет белье. Лицо и тело его какого-то коричневого цвета и худы, как скелет. Руки у него совсем нет: она вылущена в плече. Он сидит бодро, он поправился; но по мертвому, тусклому взгляду, по ужасной худобе и морщинам лица вы видите, что это существо, уже выстрадавшее лучшую
часть своей жизни.
Между ними ходили разводящие и ставили часовых; производилась смена караулов; унтер-офицеры проверяли посты и испытывали познания своих
солдат, стараясь то хитростью выманить у часового его винтовку, то заставить его сойти с места, то всучить ему на сохранение какую-нибудь вещь, большею
частью собственную фуражку.
Солдат Хлебников зашел к нему, но лишь по второму напоминанию. Потом он стал заходить
чаще.
Вся рота была по
частям разбросана по плацу. Делали повзводно утреннюю гимнастику.
Солдаты стояли шеренгами, на шаг расстояния друг от друга, с расстегнутыми, для облегчения движений, мундирами. Расторопный унтер-офицер Бобылев из полуроты Ромашова, почтительно косясь на подходящего офицера, командовал зычным голосом, вытягивая вперед нижнюю челюсть и делая косые глаза...
Они строили заплату на заплате, хватая деньги в одном месте, чтобы заткнуть долг в другом; многие из них решались — и
чаще всего по настоянию своих жен — заимствовать деньги из ротных сумм или из платы, приходившейся
солдатам за вольные работы; иные по месяцам и даже годам задерживали денежные солдатские письма, которые они, по правилам, должны были распечатывать.
В то же время Ромашов заметил, что
солдат дрожит
частой, мелкой дрожью: дрожала его голова, дрожали с тихим стуком челюсти.
У всех нервы напряглись до последней степени. В офицерском собрании во время обедов и ужинов все
чаще и
чаще вспыхивали нелепые споры, беспричинные обиды, ссоры.
Солдаты осунулись и глядели идиотами. В редкие минуты отдыха из палаток не слышалось ни шуток, ни смеха. Однако их все-таки заставляли по вечерам, после переклички, веселиться. И они, собравшись в кружок, с безучастными лицами равнодушно гаркали...
Храбрый до отваги, добрый, но справедливо строгий, он был кумиром
солдат и любимец той
части своих товарищей, которые искали в человеке не внешность, а душу.
В 10 часов утра в русский лагерь прибыли императоры с огромной свитой.
Часть четвертой колонны находилась с Кутузовым в центре Пражских высот. Подъехав к войску и видя, что
солдаты отдыхали у ружей, сложенных в сошки, государь Александр Павлович удивился...
В нем совмещались именно те простые, но трогательные и глубокие черты, которые даже и в его времена гораздо
чаще встречались в рядовых, чем в офицерах, те чисто русские, мужицкие черты, которые в соединении дают возвышенный образ, делавший иногда нашего
солдата не только непобедимым, но и великомучеником, почти святым, — черты, состоявшие из бесхитростной, наивной веры, ясного, добродушно-веселого взгляда на жизнь, холодной и деловой отваги, покорства перед лицом смерти, жалости к побежденному, бесконечного терпения и поразительной физической и нравственной выносливости.
Макар заплатил отцу «выход», а то, за что не было заплачено, пошло в
часть отсутствовавшего
солдата Артема.
— Конешно, родителей укорять не приходится, — тянет
солдат, не обращаясь собственно ни к кому. — Бог за это накажет… А только на моих памятях это было, Татьяна Ивановна, как вы весь наш дом горбом воротили. За то вас и в дом к нам взяли из бедной семьи, как лошадь двужильная бывает. Да-с… Что же, бог труды любит, даже это и по нашей солдатской
части, а потрудится человек — его и поберечь надо. Скотину, и ту жалеют… Так я говорю, Макар?
Разбойники никого насильно не забирают в свою шайку, — правительства набирают своих
солдат большей
частью насильно.
Главное зло состояло в том убеждении, что comme il faut есть самостоятельное положение в обществе, что человеку не нужно стараться быть ни чиновником, ни каретником, ни
солдатом, ни ученым, когда он comme il faut; что, достигнув этого положения, он уж исполняет свое назначение и даже становится выше большей
части людей.
Солдатам начали выдавать в сутки только по четверть фунта муки, то есть десятую
часть меры обыкновенной.
Солдаты, по большей
части престарелые или рекруты, громко роптали и готовы были сдаться; молодые офицеры, не бывавшие в огне, не умели их ободрить.
В тридцати верстах от Сакмарского городка находилась крепость Пречистенская. Лучшая
часть ее гарнизона была взята Биловым на походе его к Татищевой. Один из отрядов Пугачева занял ее без супротивления. Офицеры и гарнизон вышли навстречу победителям. Самозванец, по своему обыкновению, принял
солдат в свое войско и в первый раз оказал позорную милость офицерам.
Ко всякому делу были приставлены особые люди, но конюшенная
часть была еще в особом внимании и все равно как в военной службе от
солдата в прежние времена кантонист происходил, чтобы сражаться, так и у нас от кучера шел кучеренок, чтобы ездить, от конюха — конюшонок, чтобы за лошадьми ходить, а от кормового мужика — кормовик, чтобы с гумна на ворки корм возить.
Приказчики разгоняли их, дубася по чем попало железными замками, звали полицейских офицеров и
солдат; но те и сами не знали, в какую им сторону идти и брать ли этих господ, от которых хотя и припахивало водкой, но которые по большей
части одеты были прилично, называли себя дворянами или чиновниками и с примерным бескорыстием усердствовали в разбитии дверей тех лавок, хозяева которых не успевали вовремя явиться на место.
Все они уже не такие
солдаты, какие были прежде, люди, отказавшиеся от трудовой естественной жизни и посвятившие свою жизнь исключительно разгулу, грабежу и убийству, как какие-нибудь римские легионеры или воины 30-летней войны, или даже хоть недавние 25-летние
солдаты; всё это теперь большею
частью люди, недавно взятые из семей, всё еще полные воспоминаниями о той доброй, естественной и разумной жизни, из которой они взяты.
Совершается следующее: губернатор, приехав на место действия, произносит речь народу, упрекая его за его непослушание, и или становит войско по дворам деревни, где
солдаты в продолжение месяца иногда разоряют своим постоем крестьян, или, удовлетворившись угрозой, милостиво прощает народ и уезжает, или, что бывает
чаще всего, объявляет ему, что зачинщики за это должны быть наказаны, и произвольно, без суда, отбирает известное количество людей, признанных зачинщиками, и в своем присутствии производит над ними истязания.
На месте размещения войск начальник
части, в которую он поступает, опять требует от молодого человека исполнения военных обязанностей, и он опять отказывается повиноваться и при других
солдатах высказывает причину своего отказа, говорит, что он, как христианин, не может добровольно готовиться к убийству, запрещенному еще законом Моисея.
Ведь если бы не было этих людей —
солдат или полицейских, вообще вооруженных, готовых по приказанию насиловать, убивать всех тех, кого им велят, ни один из тех людей, которые подписывают приговоры казней, вечных заключений, каторг, никогда не решился бы сам повесить, запереть, замучить одну тысячную
часть тех, которых он теперь спокойно, сидя в кабинете, распоряжается вешать и всячески мучить только потому, что он этого не видит, а делает это не он, а где-то вдалеке покорные исполнители.
Отцы мало говорят, а только с сожалением чмокают языками и вздыхают, зная, что теперь уж не видать им выхоженных ими и выученных помощников, а вернутся к ним уж не те смирные, работающие земледельцы, какими они были, а большей
частью уже развращенные, отвыкшие от простой жизни щеголи-солдаты.
В битве при Кунерсдорфе атаку, решившую победу, повел с безумной отвагой молодой Лысенко, ставший за короткое время кумиром
солдат, не только той
части, которая была под его начальством, но и других
частей. Он шел все время вперед и упал с простреленной в нескольких местах грудью. Это не помешало ему приподняться с трудом на коленях — и крикнуть...
17-го марта. Богоявленский протопоп, идучи ночью со Святыми Дарами от больного, взят обходными
солдатами в
часть, якобы был в нетрезвом виде. Владыка на другой день в мантии его посетили. О, ляше правителю, будете вы теперь сию проделку свою помнить!
— Пионер —
солдат саперной
части инженерных войск.] потому что когда-то он служил в пионерах; теперь же находился в особом отделении.
Выходя из острога на работу, арестанты строились перед кордегардией в два ряда; спереди и сзади арестантов выстроивались конвойные
солдаты с заряженными ружьями. Являлись: инженерный офицер, кондуктор […кондуктор… — Кондукторами в военно-инженерных
частях назывались унтер-офицеры.] и несколько инженерных нижних чинов, приставов над работами. Кондуктор рассчитывал арестантов и посылал их партиями куда нужно на работу.
По субботам было общее учение и потом развод. Перед разводом фельдмаршал говорил
солдатам поученья, оканчивавшиеся большею
частью следующими словами...
Бабки были моментально убраны. Суворов снова вприпрыжку побежал в избу и с камертоном в руках нагнал свое воинство, степенно шедшее в церковь.
Часть мальчиков-солдат отправилась на клирос, где Александр Васильевич, в качестве регента, управлял импровизированным хором.
Вдруг со стороны реки раздался выстрел, затем другой, третий.
Солдаты вскочили, в один миг схватили ружья и бросились из леса по направлению к берегу, где выстрелы уже сделались
частыми. Это поляки вздумали неожиданно напасть на русский лагерь.
— Ну и пусть его будет
солдатом! — иногда в отчаянии выражал свое мнение в
частых беседах с женой о сыне отец.
В программу входили развитие ума и укрепление тела, что он уже делал; входило в него и изучение солдатской среды, решение — освоиться с нею вполне без оглядок и компромиссов. К этой
части программы он, как мы знаем, приступил тотчас, как попал в полк, и стал, действительно, заправским
солдатом.
Ротный командир его говорил Василию Ивановичу, приезжавшему в Петербург, что он сам напрашивается на трудные служебные обязанности, никогда ни для каких служебных обязанностей не нанимает
солдата, а исполняет сам; любит учить фронту, причем весьма требователен; большую
часть времени проводит в казармах;
солдаты его очень любят, но считают чудаком.
Местечко Тульчин принадлежало графу Потоцкому. Прибыв на место своего назначения, фельдмаршал немедленно занялся приведением в исполнение возложенного на него поручения. Он поместился в нижнем этаже дома, принадлежащего графу Потоцкому. Он снова весь окунулся в привычную для него деятельность и ежедневно учил
солдат по
частям.